ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ЗАКОН АВАНГАДРО
Усилитель КИНАП выл перманентно, даже когда в актовом зале научно-производственного объединения «Фторопласт» выключали свет, а наглухо зашторенные окна погружали сцену в душный советский полумрак. Это был утробный, зловещий гумус звука, порожденный высохшими еще в середине семидесятых годов электролитами. Но самый кошмар заключался в том, что этот сетевой фон выдавал чистую, инженерно выверенную малую секунду к мотору самопального эффекта Лесли, который Серега-формантавик пристроил к огромному деревянному гробу контрабаса. Два паразитных шума пели в интервал дьявола. Этот микротональный ад медленно, но верно плавил черепные коробки участников самодеятельного ВИА «Химики и мимики»...
Правда открылась Паганини* и Сереге-формантавику задолго до того, как КИНАП выдал свой первый предсмертный аккорд. Это случилось осенью семьдесят девятого, когда ночные смены в НПО пахли ледяным, едким ацетоном и парами пирролидина. Официально они числились лаборантами кафедры органического синтеза и должны были исследовать термостойкость фторопластовых мембран. Но после одиннадцати вечера лаборатория превращалась в алхимический цех. Два друга, заперев дубовые двери на засов, по крупицам собирали реактивы для подпольного синтеза вещества, опережавшего свое время на десятилетия — альфа-пирролидиновалерофенона. Формулу они собирали буквально по слепым черновикам из закрытых журналов зарубежной психиатрии.
Серега следил за термометром в колбе, где медленно закипал бромвалерофенон, а Паганини, сутулясь над вытяжным шкафом, аккуратно, по каплям добавлял пирролидин. Именно тогда в коридоре послышались шаги. Это был Нестроевич. Он шел шатаясь, шмыгая носом так, словно в его носоглотке застрял кусок наждачной бумаги. Маэстро ворвался в лабораторию, дико озираясь, с капельками пота на лбу, и его взгляд сразу упал на круглодонную колбу со специфическим, маслянистым осадком.
— Что это у вас? — хрипло спросил Нестроевич, утирая нос рукавом. — Новая присадка для тефлона? Не звучит. В ней нет... кача. Нет космической симметрии Ефремова.
Паганини тогда промолчал, аккуратно прикрыв спиной штатив с пробирками. Но когда Маэстро ушел, Серега медленно опустил защитные очки:
— Ты видел его зрачки? И этот вазомоторный насморк... Он не канифолью дышит, Паганини. Этот гений жрет наш альфа-пирролидиновалерофенон. Он ворует прекурсоры со склада третьего цеха под видом растворителей.
— Так вот откуда у него одиннадцать четвертых в партитуре, — Паганини горько усмехнулся. — У него просто моторный тайминг в башке разогнан. Он не слышит наш рассинхрон, потому что его собственный внутренний метроном работает на чистой синтетике. Он наркоман, Серега. Лауреат, маэстро, фигура — и обычный лагерный торчок, который строит космический коммунизм за счет нашей лабораторной посуды.
Вся научно-производственная мифология Феникса Нестроевича, все его пространные лекции о космическом коммунизме Ивана Ефремова и кристаллической решетке кремния теперь обрели для лаборантов холодный, зловещий смысл.
Но самое страшное началось тогда, когда ночные эксперименты пересеклись с траекторией Третьего отдела КГБ, курировавшего НПО «Фторопласт». Капитан госбезопасности Андропов, чьё лицо напоминало кусок плохо прессованного полиэтилена, — лично взялся за разработку дела. Изъятая из мусорного бака за кулисами партитура рок-оперы «Mono Gas-On» и стеклянный советский шприц многоразового использования с потемневшими остатками крови и бурыми следами вещества указывали на утечку.
— Вы мне вот что объясните, Феникс Нестроевич, — Андропов на допросе медленно постучал тяжелым карандашом по нотному стану, где хор колоратурных сопрано должен был вступать на малую секунду вразнобой с драм-машиной. — Почему у вас в либретто Втор-Фтор соединяется со Стереоводородом именно под давлением в двенадцать атмосфер? Это что за шифровка? Наши физики из закрытого сектора утверждают, что это точные параметры детонации нового двухкомпонентного ракетного топлива. И вот это... — капитан брезгливо указал кончиком карандаша на поршень шприца. — Это что такое?
Нестроевич сидел напротив, вцепившись побелевшими пальцами в лацканы своего белого лабораторного халата, который он всегда носил в институте поверх концертного фрака. Внутри его центральной нервной системы бушевал чистый, неразбавленный альфа-пирролидиновалерофенон, который он выкрал прямо из лаборатории. Вещество действовало безупречно, разгоняя моторный тайминг до предела. Маэстро видел Андропова насквозь, видел кристаллическую решетку его пуговиц и слышал, как в коридоре монотонно, с частотой сто восемнадцать ударов в минуту, тикают часы.
— А это что? Да так... мигрень замучила, товарищ капитан, — хрипло выдохнул Нестроевич, безумно улыбаясь и утирая нос рукавом белого халата. — Закон Авангадро — это величайший авангард Вселенной! Равные объемы газов... Они не могут молчать. Если Стереофтор не окислит Ксенона-гарсона, то стекло лаборатории лопнет само по себе. Это не топливо, это музыка сфер! Это пророчество Ивана Ефремова из «Часа Быка»! КГБ уже искало у него дома шпионские рации, но они искали не там. Рация — она здесь, в раструбе тубы!
Андропов умел ждать, но еще лучше он умел просчитывать химические и акустические цепочки. Он понял: шифровка в либретто была лишь верхушкой тефлонового айсберга. Подпольная лаборатория НПО «Фторопласт» синтезировала вещество, способное выжечь центральную нервную систему до состояния обугленного угля.
Но была одна тактическая деталь, которую Андропов использовал как таран. На три района вокруг НПО был жесточайший, катастрофический дефицит тубистов. Загримированный до неузнаваемости — с приклеенными усами цвета мокрого табака, в засаленной спецовке водителя погрузчика транспортного цеха и с фальшивыми документами на имя глуховатого старшины запаса — капитан Андропов лично внедрился в состав самодеятельного ВИА «Химики и мимики». Тот самый «дефицитный тубист с контузией», на которого Феникс Нестроевич орал до хрипоты, размахивая стальной линейкой КБ, был старшим оперуполномоченным Третьего отдела госбезопасности.
Андропов хладнокровно фиксировал каждый шаг Паганини, каждый запуск «Форманты» Серегой и каждый приступ вазомоторного насморка Маэстро. Капитан жертвовал своим слухом, выдувая атональные прог-роковые партии сквозь самодельную примочку Distortion, которая выдавала индустриальный скрежет, терзая барабанные перепонки. У него действительно были проблемы с чувством ритма — полковая школа не предполагала ломаных размеров 11/4, — но для оперативной работы этого хватало с избытком.
Чего капитан Андропов не мог предусмотреть, так это диверсии за кулисами перед самым концертом на юбилее парторга.
— Мы не будем играть эту чушь за копши, — Паганини стоял в полумраке каптерки, нервно накручивая колковую механику скрипки. Его белый халат был покрыт желтыми пятнами от паров йода и брома. — Он сдаст нас Андропову, Серега. Нас же расстреляют за кражу государственного имущества и подпольный синтез.
Серега-формантавик молча достал из-за пазухи тяжелую бутылку коньяка «Десна». Зубами выдернув пробку, он сделал три огромных глотка и протянул бутылку скрипачу. Смесь этанола и дубильных веществ коньяка в организме музыкантов сработала как чудовищный катализатор, многократно усилив и без того разрушительное действие алкалоида, бурлившего в их крови после ночных смен. Молекулярный шторм альфа-пирролидиновалерофенона превратился в неостановимое цунами.
— Пей, Паганини. Больше некому. «Форманту» я выставил ровно на стодевяносто ударов. Робот не подведет. А вот дефицитный тубист сегодня улетит в стратосферу. Я ему в мундштук капнул нашего концентрата альфа-пирролидиновалерофенона. Сейчас начнется такой Закон Авангадро, что Третий отдел не разгребет до конца пятилетки.
Когда Феникс Нестроевич взлетел на пупитр, его белый лабораторный халат развевался, как саван космического диктатора. Зрачки Маэстро затопили радужку, превратив глаза в два бездонных черных кварцевых кристалла.
— Финал, бля! Все вместе! Закон Авангадро! — взревел Нестроевич, шмыгая носом так, что КИНАП отозвался мощным сетевым разрядом.
Свет в актовом зале мгновенно просел. Лампы накаливания багровели, электросеть НПО «Фторопласт» умирала под нагрузкой. Из-за падения вольтажа механический метроном на пупитре дирижера выдавал хромающие сто восемнадцать ударов в минуту. Но Серега-формантавик, чей мозг под коньяком и альфа-пирролидиновалерофеноном работал с точностью швейцарского хронометра, выставил драм-машину «Форманта» на монолитные, трезвые сто двадцать ударов в минуту. Робот хладнокровно лупил свое сухое, пластмассовое: «Поу-поу!» строго в 120 bpm. А три живых барабанщика, ориентируясь на бешеные пассы стальной линейки Нестроевича, пытались выжать 118 bpm. Возникло чудовищное, полиритмическое биение темпов. Звуковое пространство трещало по швам. Хор колоратурных сопрано, синея от нехватки кислорода, выдавал зубодробительный чёс: «Чаки-чаки-чикичуки!», выстраивая кластеры из малых секунд.
И посреди этого ада стоял капитан Андропов с тубой. Под действием альфа-пирролидиновалерофенона, всосавшегося через слизистую губ, его чекистская выправка дала трещину. Стены актового зала поплыли, превращаясь в тефлоновые каньоны Ефремова. Раструб тубы в его руках казался огромным черным жерлом, засасывающим остатки советской реальности. Капитан видел, как Паганини на одной струне пилит атональную пилораму, и понимал, что должен нажать на сильную долю 11/4, но время внутри его головы сжалось и засахарилось. Высохшие электролиты КИНАПа и мотор Лесли выли в неустойчивую четверть тона, создавая жуткий, микротональный сквозняк.
Феникс Нестроевич стоял на колченогом пупитре. В правой руке маэстро сжимал метровую стальную линейку, и эта линейка с карающим хрустом то и дело опускалась на раструб тубы замаскированного капитана.
— Давай, бля! Дава-а-а-й! — хрипел Нестроевич, брызжа слюной на партитуру. — В долю дуй, дефицит ты несчастный! Пороху в жопу добавь!
И загримированный капитан КГБ, окончательно потеряв связь с Третьим отделом, зажмурился и со всей дури дунул в тубу через дисторшн, высекая грязный, утробный, абсолютно гениальный и фальшивый унисон. Инструментальный костяк ансамбля — барабаны, бас-гитара, контрабас и туба — вместе с хором колоратурных сопрано выстроились в финальную, чудовищную четвертьтоновую лестницу. Аккорд-монстр должен был длиться залигованным на восемь тактов, но из-за пьяного рассинхрона, коньячного угара и химического взрыва альфа-пирролидиновалерофенона в жилах музыкантов, одновременного вступления не получилось. Звук расползался, как разорванная плоть.
Паганини окончательно слетел с катушек от математического деспотизма. Тяжело дыша на своей единственной струне, он в сердцах наотмашь ебашит скрипку о голову сначала дирижера, а потом — дефицитного тубиста-чекиста. Андропов рухнул, увлекая за собой тяжелую тубу, которая испустила последний испуганный рык. Паганини, отступая вслепую через сцену, зацепил ногой оголенный сетевой шнур питания. Толстый советский кабель вырвался с мясом. Перегретый КИНАП с его высохшими электролитами, всю дорогу зудевший в малую секунду, мгновенно воспламенился ярким сине-зеленым пламенем. Искры полетели на лакированный сухой гроб контрабаса. Секундой позже огонь охватил сам контрабас и контрабасиста, который, впрочем, продолжал безумно топтать педаль «Анита» прямо в огне.
Прошло четверть века. Стоял душный, пыльный 2006 год.
В тесной хрущевке перед огромным, мерцающим ЭЛТ-монитором сидел девятнадцатилетний звукорежиссер. В комнате монотонно и сухо свистел кулер процессора Pentium IV. На экране светилось окно Cubase SX, запущенного под Windows XP. На столе парня лежала обгоревшая, пахнущая сыростью и старой канифолью картонная коробка с магнитной лентой «Свема» девятнадцатой скорости — тот самый исходник 1990 года, чудом уцелевший при пожаре НПО «Фторопласт». Парень нажал клавишу пробела. В наушниках врубился современный, пулеметный брейкбит Луиса Коула, который он пытался скрестить со старым архивом. Но под тонкой цифровой сеткой вдруг начал нарастать тот самый, утробный, неуничтожимый гул высохших конденсаторов. И сквозь этот гул, застрявший в неустойчивой четверти тона из-за падения напряжения, из небытия прорвался хриплый, лауреатский крик: «Давай, бля! Дава-а-а-й!». Cubase намертво завис. Лампочка на системном блоке замерла, напряжение в сети квартиры мгновенно упало, погружая комнату в зловещий полумрак, а из колонок, вопреки всякой логике, продолжал литься сухой вокальный скратч сопрано: «чаки-чаки-чикичуки...». Закон Авангадро требовал своего финального разрешения.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ПОГОРЕЛЫЙ ТЕАТР
Глава 1. Манифест на обломках
Актовый зал НИИ НПО «Фторопласт» выгорел до основания за рекордные двенадцать минут. Пожарные, приехавшие на трех цистернах, залили дымящиеся остатки лампового КИНАПа и обугленный корпус контрабаса густой, удушливой химической пеной, которая, вступая в реакцию с остатками плавившейся «Форманты», пахла кислым коньячным перегаром. Милиция зафиксировала массовую драку, поджог государственного имущества и полную потерю контроля над самодеятельным коллективом.
Паганини и Серега-формантавик сидели на бетонном парапете за углом ДК, глядя на то, как из разбитых окон второго этажа валит сизый дым. Лицо скрипача было белым от копоти, на лабораторном халате зияли прожженные дыры, а руки мелко дрожали после удара декой по лауреатским головам. Серега бережно сжимал в руках единственное, что удалось спасти из полыхающей аппаратной — тяжелую бобину с магнитной лентой «Свема» девятнадцатой скорости. На ней остался весь этот ад, запечатанный в магнитный слой.
— Всё, — тихо сказал Паганини, сплевывая на землю горькую канифольную пыль. — Отмимикались. Конец «Химикам и мимикам». Нас выпрут из института быстрее, чем Андропов придет в сознание в ведомственной больнице.
— Не выпрут, — Серега хмуро посмотрел на бобину. — Директор НПО сам выделил Нестроевичу эти прекурсоры, чтобы закрыть план по «научно-звуковым исследованиям». Если всплывет, что худрук колол себе альфа-пирролидиновалерофенон прямо в министерском кабинете, полетит вся верхушка главка. Нас просто тихо сотрут из списков. Мы для них больше не существуем.
В ту же ночь, прячась на заброшенной лодочной станции на окраине города, где у Сереги был оборудован тайник, два друга провозгласили рождение нового проекта — электронно-акустического дуэта «Погорелый театр». На куске обгоревшего картона Паганини углем вывел их первый и единственный манифест, ставший культовым лозунгом подполья: «МЫ БОЛЬШЕ НЕ ИМЕЕМ ДЕЛА С НАРКОМАНАМИ».
Однако весь этот пафос «МЫ БОЛЬШЕ НЕ ИМЕЕМ ДЕЛА С НАРКОМАНАМИ», который Паганини и Серега-формантавик вывели углем на лодочной станции, был чистейшим, рафинированным лицемерием. Два друга-лаборанта ничуть не уступали Маэстро Нестроевичу по части деструктивного расширения сознания. Каждую ночь, запершись в сыром эллинге, они аккуратно выкручивали из патрона стоваттную советскую лампочку, засыпали внутрь едкий порошок свежесинтезированного альфа-пирролидиновалерофенона, грели стекло зажигалкой и жадно втягивали едкий химический дым.
Разогнанную до предела центральную нервную систему они догоняли то мутным плодово-ягодным винчиком из стеклянных трехлитровых банок, то остатками профсоюзного коньяка «Десна». Сердца колотились на скорости двести ударов в минуту, зрачки стирали радужку, но когда из камышей доносился шорох, Паганини дико озирался и хрипел: «Слышишь? Это Нестроевич ... А-a-a-a!»
Они начали играть «чисто для себя». Идеально ровный, сухой, трезвый пульс драм-машины «Форманта» и рваные, атональные петли скрипки... Но идиллия «Погорелого театра» продлилась недолго. Стимуляторная паранойя и жадность сделали свое дело: лаборанты банально не поделили последнюю пятку альфы. Дело закончилось дракой прямо на куче гнилых сетей, после которой Паганини забрал свой кофр и навсегда ушел в ночь.
Глава 2. 22,4
Скрипач без дела не остался. На руинах городской самодеятельности как раз собирался новый, еще более монструозный состав. Три живых ударника, уставших от рассинхрона, нашли себе нового, академического дирижера с железной дисциплиной, но коллективу катастрофически не хватало ведущего инструмента, способного резать воздух. Паганини со своей выжившей скрипкой и запредельной скоростью пальцев, разогнанной альфой, встал туда как влитой.
Группу назвали научно и строго — «22,4». Стиль, который они выдавали, окрестили АВОГАДР-РОК. Это был математический, полиритмический прог-рок, где три барабанные установки лупили строго выверенные, равные объемы звуковой массы, а Паганини выдавал микротональные каскады и представлял,что он - Жан-Люк Понти.
Глава 3. Палата №9 и леворукий Джаз-Бас
А в это время в городском сумасшедшем доме — каноничном Желтом доме на окраине — сформировалась своя, альтернативная реальность. Феникса Нестроевича после грандиозного пожара НПО «Фторопласт» поместили в одну палату с окончательно сошедшим с ума капитаном КГБ Андроповым. Коньячно-стимуляторный катализатор и удар скрипкой по затылку полностью стерли у чекиста оперативную память: теперь Андропов не помнил своего звания, не шпионил за прекурсорами, а только монотонно гудел, имитируя дисторшн тубы, и пытался ловить сильную долю на 11/4. Нестроевич же, одетый в казенную пижаму, увлеченно рисовал партитуры прямо на больничных стенах куском штукатурки.
Но главным открытием этой палаты стал третий пациент, которого звали MonoNeon. Он попал сюда по линии Минкульта как абсолютно неизлечимый фанк-авангардист. Главврач, будучи человеком прогрессивных взглядов, в качестве арт-терапии разрешал ему заниматься на инструменте прямо в палате.
MonoNeon обладал уникальной, ломающей все каноны техникой. Будучи абсолютным правшой, он брал стандартный Fender Jazz Bass, но не переставлял струны. Он просто переворачивал гитару вверх ногами, превращая её в леворукую. Самая толстая, басовая струна «Ми» оказывалась у него внизу, а тонкая «Соль» — вверху. Его пальцы двигались вопреки законам анатомии.
Когда MonoNeon врубал свой бас в старый больничный радиоприемник и начинал выдавать сумасшедший, вывернутый наизнанку слэп, Нестроевич замирал с куском штукатурки в руке. Маэстро шмыгал носом, его глаза расширялись, и он кричал Андропову:
— Слушай! Слушай этот переворот! Это же Стереофтор выбивает электроны! Вот он, истинный Авогадр-рок! Андропов, дуй в тубу, бля! Дава-а-а-й!
И сошедший с ума капитан КГБ покорно гудел в такт перевернутому басу, как бы в тубу, пока за окнами Желтого дома медленно угасала советская эра, а на бобине «Свема» девятнадцатой скорости продолжал вращаться этот обгоревший, закопченный, бессмертный андеграунд.
Глава 4. Шефский концерт в актовом зале
В дурдом группу «22,4» пригнал горком по разнарядке Минкульта — для принудительной социализации душевнобольных. На сцене актового зала теснились три ударные установки. В углу у пожарного щита стоял Паганини со скрипкой.
Перед самым выступлением, спрятавшись за дощатым дровяным сараем на заднем дворе больницы, Нестроевич раскурил косяк травы. Ее он выменял у санитара на свой лауреатский значок. Маэстро жадно затянулся и дал косяк Андропову. Бывший капитан КГБ глубоко вдохнул дым. Белки его глаз покраснели.
А Паганини в это же время втихаря за кулисами курил лампочку.
Зал забили до отказа. На деревянных откидных креслах сидели психи, врачи и крепкие санитары в брезентовых фартуках. Нестроевич и Андропов сели в первом ряду.
Дирижер дал отмашку. Три барабанщика одновременно врезали пулеметный брейкбит вразнобой. Паганини ударил смычком по чешским струнам, высекая атональную пилораму на одиннадцать четвертых. Тяжелый Авогадр-рок заполнил пространство.
И вдруг в зале раздался дикий крик. У Андропова случился припадок.
Бывший чекист рухнул с кресла на пол. Его тело свело судорогой. Он забился между рядами, выпятил челюсть и начал неистово симулировать игру на невидимой тубе.
— ХРРР-БРРР-ФУУУ! — орал он, захлебываясь слюной под грохот трех кухонь*. — СТЕРЕО-ФТОР! ВСЕХ ОКИСЛЮ!
Феникс Нестроевич оцепенел, глядя на бьющегося на полу соседа по палате. Глядя на пену у рта Андропова, Маэстро мрачно подумал: «Зря я его накурил...»
В зале начался хаос. Психи повскакали с мест. Санитары рванули к первому ряду.
— Галоперидол! Срочно! — крикнул главврач, пробиваясь сквозь толпу к бьющемуся чекисту.
И, вот, в этот самый момент прямо посреди актового зала, с тяжелым утробным гулом, завис НЛО. Аппарат выглядел солидно, как начищенный таз для варки варенья. Из раската люка, окутанная ядовито-зелеными парами, величаво вышла фосфорическая женщина Алиса Женевьева, в узких кругах более известная по кличке «Артади». Да... Она умела менять валентность фосфора с третьей на пятую одним лишь взмахом своих прекрасных фосфорических ресниц; оним лишь взгладом прекрасных фосфорических очей...
Артади всегда прилетала, когда бас строился именно так — Ми, Фа, Фа-диез, Соль. Это был не просто диссонанс, это был межгалактический звуковой код для вызова. Недолго думая, фосфорическая женщина взяла MonoNeon за шкирку и утащила к себе на борт прямо вместе с его перевернутым фендером. Тарелка хлопнула люком и растаяла в стратосфере.
Глава 5. Орден Сутулова
Прошло еще шестнадцать лет. Наступила эпоха развитого капитализма. В душной хрущевке задыхался от натуги Pentium IV под управлением видавшей виды Windows XP. Местный звукач, матерясь на зависающий Cubase SX, методично оцифровывал старую бобину, записанную на 19-й скорости. Из колонок неслась та самая атональная чертовщина из Желтого дома.
Увидев, что от этой музыки у него в углу начинает самопроизвольно левитировать табуретка, он смотал шнуры, скинул файл на болванку и пошел в спецслужбу. Честно принес запись, в надежде на премию и путевку в санаторий.
В кабинете его встретил хмурый полковник с лицом человека, который видел все, включая развал СССР. Полковник повертел в руках диск, зевнул и вместо чемодана с долларами выдал парню отпечатанную на принтере грамоту и Орден Сутулова.
Награда оказалась монументальной — полуметровый кусок ржавой железной рельсы, который спецслужбист деловито и наглухо привязал звукачу к спине мощными брезентовыми ремнями.
— Носи с гордостью, — сухо отрезал полковник, затягивая ремни на плечах звукача. — И не сутулься, боец!
Парень, согнувшись буквой «Г» под тяжестью, потащился обратно домой, расстроенный неправдавшейся надеждой. Кое-как добравшись до своей конуры, он залез в кресло, кряхтя упер рельсу в стену и снова включил оцифровку злосчастной бобины...
Едва из динамиков Sven вылетел первый полутоновый слэп, как прямо из ниоткуда — сквозь потолок, стену — в комнату эффектно влетел тот самый НЛО. Люк с грохотом откинулся, и на линолеум снова ступила фосфорическая женщина, Алиса Женевьева, а следом за ней — неоновый чувак. Это был он! -- MonoNeon — ни капли не постаревший, зато весело светящийся в темноте фиолетовым глянцем.
Звукач даже пискнуть не успел. Инопланетная делегация легкими движениями рук похитила бедолагу вместе с бобиной прямо через пространственный коридор, попутно заглянув обратно в кабинет к полковнику, чтобы забрать оригинал записи. Полковник как раз пил чай, когда перед его носом снова материализовался этот басовый аккорд.
Через секунду от высокопоставленного чекиста на кожаном кресле осталась лишь аккуратная кучка дымящегося радиоактивного пепла.
Тарелка свистнула, растворилась в воздухе, и больше её уже никто никогда не видел...
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------
*Паганини - погремуха; точное имя неизвестно.
*кухня - ударная установка
Усилитель КИНАП выл перманентно, даже когда в актовом зале научно-производственного объединения «Фторопласт» выключали свет, а наглухо зашторенные окна погружали сцену в душный советский полумрак. Это был утробный, зловещий гумус звука, порожденный высохшими еще в середине семидесятых годов электролитами. Но самый кошмар заключался в том, что этот сетевой фон выдавал чистую, инженерно выверенную малую секунду к мотору самопального эффекта Лесли, который Серега-формантавик пристроил к огромному деревянному гробу контрабаса. Два паразитных шума пели в интервал дьявола. Этот микротональный ад медленно, но верно плавил черепные коробки участников самодеятельного ВИА «Химики и мимики»...
Правда открылась Паганини* и Сереге-формантавику задолго до того, как КИНАП выдал свой первый предсмертный аккорд. Это случилось осенью семьдесят девятого, когда ночные смены в НПО пахли ледяным, едким ацетоном и парами пирролидина. Официально они числились лаборантами кафедры органического синтеза и должны были исследовать термостойкость фторопластовых мембран. Но после одиннадцати вечера лаборатория превращалась в алхимический цех. Два друга, заперев дубовые двери на засов, по крупицам собирали реактивы для подпольного синтеза вещества, опережавшего свое время на десятилетия — альфа-пирролидиновалерофенона. Формулу они собирали буквально по слепым черновикам из закрытых журналов зарубежной психиатрии.
Серега следил за термометром в колбе, где медленно закипал бромвалерофенон, а Паганини, сутулясь над вытяжным шкафом, аккуратно, по каплям добавлял пирролидин. Именно тогда в коридоре послышались шаги. Это был Нестроевич. Он шел шатаясь, шмыгая носом так, словно в его носоглотке застрял кусок наждачной бумаги. Маэстро ворвался в лабораторию, дико озираясь, с капельками пота на лбу, и его взгляд сразу упал на круглодонную колбу со специфическим, маслянистым осадком.
— Что это у вас? — хрипло спросил Нестроевич, утирая нос рукавом. — Новая присадка для тефлона? Не звучит. В ней нет... кача. Нет космической симметрии Ефремова.
Паганини тогда промолчал, аккуратно прикрыв спиной штатив с пробирками. Но когда Маэстро ушел, Серега медленно опустил защитные очки:
— Ты видел его зрачки? И этот вазомоторный насморк... Он не канифолью дышит, Паганини. Этот гений жрет наш альфа-пирролидиновалерофенон. Он ворует прекурсоры со склада третьего цеха под видом растворителей.
— Так вот откуда у него одиннадцать четвертых в партитуре, — Паганини горько усмехнулся. — У него просто моторный тайминг в башке разогнан. Он не слышит наш рассинхрон, потому что его собственный внутренний метроном работает на чистой синтетике. Он наркоман, Серега. Лауреат, маэстро, фигура — и обычный лагерный торчок, который строит космический коммунизм за счет нашей лабораторной посуды.
Вся научно-производственная мифология Феникса Нестроевича, все его пространные лекции о космическом коммунизме Ивана Ефремова и кристаллической решетке кремния теперь обрели для лаборантов холодный, зловещий смысл.
Но самое страшное началось тогда, когда ночные эксперименты пересеклись с траекторией Третьего отдела КГБ, курировавшего НПО «Фторопласт». Капитан госбезопасности Андропов, чьё лицо напоминало кусок плохо прессованного полиэтилена, — лично взялся за разработку дела. Изъятая из мусорного бака за кулисами партитура рок-оперы «Mono Gas-On» и стеклянный советский шприц многоразового использования с потемневшими остатками крови и бурыми следами вещества указывали на утечку.
— Вы мне вот что объясните, Феникс Нестроевич, — Андропов на допросе медленно постучал тяжелым карандашом по нотному стану, где хор колоратурных сопрано должен был вступать на малую секунду вразнобой с драм-машиной. — Почему у вас в либретто Втор-Фтор соединяется со Стереоводородом именно под давлением в двенадцать атмосфер? Это что за шифровка? Наши физики из закрытого сектора утверждают, что это точные параметры детонации нового двухкомпонентного ракетного топлива. И вот это... — капитан брезгливо указал кончиком карандаша на поршень шприца. — Это что такое?
Нестроевич сидел напротив, вцепившись побелевшими пальцами в лацканы своего белого лабораторного халата, который он всегда носил в институте поверх концертного фрака. Внутри его центральной нервной системы бушевал чистый, неразбавленный альфа-пирролидиновалерофенон, который он выкрал прямо из лаборатории. Вещество действовало безупречно, разгоняя моторный тайминг до предела. Маэстро видел Андропова насквозь, видел кристаллическую решетку его пуговиц и слышал, как в коридоре монотонно, с частотой сто восемнадцать ударов в минуту, тикают часы.
— А это что? Да так... мигрень замучила, товарищ капитан, — хрипло выдохнул Нестроевич, безумно улыбаясь и утирая нос рукавом белого халата. — Закон Авангадро — это величайший авангард Вселенной! Равные объемы газов... Они не могут молчать. Если Стереофтор не окислит Ксенона-гарсона, то стекло лаборатории лопнет само по себе. Это не топливо, это музыка сфер! Это пророчество Ивана Ефремова из «Часа Быка»! КГБ уже искало у него дома шпионские рации, но они искали не там. Рация — она здесь, в раструбе тубы!
Андропов умел ждать, но еще лучше он умел просчитывать химические и акустические цепочки. Он понял: шифровка в либретто была лишь верхушкой тефлонового айсберга. Подпольная лаборатория НПО «Фторопласт» синтезировала вещество, способное выжечь центральную нервную систему до состояния обугленного угля.
Но была одна тактическая деталь, которую Андропов использовал как таран. На три района вокруг НПО был жесточайший, катастрофический дефицит тубистов. Загримированный до неузнаваемости — с приклеенными усами цвета мокрого табака, в засаленной спецовке водителя погрузчика транспортного цеха и с фальшивыми документами на имя глуховатого старшины запаса — капитан Андропов лично внедрился в состав самодеятельного ВИА «Химики и мимики». Тот самый «дефицитный тубист с контузией», на которого Феникс Нестроевич орал до хрипоты, размахивая стальной линейкой КБ, был старшим оперуполномоченным Третьего отдела госбезопасности.
Андропов хладнокровно фиксировал каждый шаг Паганини, каждый запуск «Форманты» Серегой и каждый приступ вазомоторного насморка Маэстро. Капитан жертвовал своим слухом, выдувая атональные прог-роковые партии сквозь самодельную примочку Distortion, которая выдавала индустриальный скрежет, терзая барабанные перепонки. У него действительно были проблемы с чувством ритма — полковая школа не предполагала ломаных размеров 11/4, — но для оперативной работы этого хватало с избытком.
Чего капитан Андропов не мог предусмотреть, так это диверсии за кулисами перед самым концертом на юбилее парторга.
— Мы не будем играть эту чушь за копши, — Паганини стоял в полумраке каптерки, нервно накручивая колковую механику скрипки. Его белый халат был покрыт желтыми пятнами от паров йода и брома. — Он сдаст нас Андропову, Серега. Нас же расстреляют за кражу государственного имущества и подпольный синтез.
Серега-формантавик молча достал из-за пазухи тяжелую бутылку коньяка «Десна». Зубами выдернув пробку, он сделал три огромных глотка и протянул бутылку скрипачу. Смесь этанола и дубильных веществ коньяка в организме музыкантов сработала как чудовищный катализатор, многократно усилив и без того разрушительное действие алкалоида, бурлившего в их крови после ночных смен. Молекулярный шторм альфа-пирролидиновалерофенона превратился в неостановимое цунами.
— Пей, Паганини. Больше некому. «Форманту» я выставил ровно на стодевяносто ударов. Робот не подведет. А вот дефицитный тубист сегодня улетит в стратосферу. Я ему в мундштук капнул нашего концентрата альфа-пирролидиновалерофенона. Сейчас начнется такой Закон Авангадро, что Третий отдел не разгребет до конца пятилетки.
Когда Феникс Нестроевич взлетел на пупитр, его белый лабораторный халат развевался, как саван космического диктатора. Зрачки Маэстро затопили радужку, превратив глаза в два бездонных черных кварцевых кристалла.
— Финал, бля! Все вместе! Закон Авангадро! — взревел Нестроевич, шмыгая носом так, что КИНАП отозвался мощным сетевым разрядом.
Свет в актовом зале мгновенно просел. Лампы накаливания багровели, электросеть НПО «Фторопласт» умирала под нагрузкой. Из-за падения вольтажа механический метроном на пупитре дирижера выдавал хромающие сто восемнадцать ударов в минуту. Но Серега-формантавик, чей мозг под коньяком и альфа-пирролидиновалерофеноном работал с точностью швейцарского хронометра, выставил драм-машину «Форманта» на монолитные, трезвые сто двадцать ударов в минуту. Робот хладнокровно лупил свое сухое, пластмассовое: «Поу-поу!» строго в 120 bpm. А три живых барабанщика, ориентируясь на бешеные пассы стальной линейки Нестроевича, пытались выжать 118 bpm. Возникло чудовищное, полиритмическое биение темпов. Звуковое пространство трещало по швам. Хор колоратурных сопрано, синея от нехватки кислорода, выдавал зубодробительный чёс: «Чаки-чаки-чикичуки!», выстраивая кластеры из малых секунд.
И посреди этого ада стоял капитан Андропов с тубой. Под действием альфа-пирролидиновалерофенона, всосавшегося через слизистую губ, его чекистская выправка дала трещину. Стены актового зала поплыли, превращаясь в тефлоновые каньоны Ефремова. Раструб тубы в его руках казался огромным черным жерлом, засасывающим остатки советской реальности. Капитан видел, как Паганини на одной струне пилит атональную пилораму, и понимал, что должен нажать на сильную долю 11/4, но время внутри его головы сжалось и засахарилось. Высохшие электролиты КИНАПа и мотор Лесли выли в неустойчивую четверть тона, создавая жуткий, микротональный сквозняк.
Феникс Нестроевич стоял на колченогом пупитре. В правой руке маэстро сжимал метровую стальную линейку, и эта линейка с карающим хрустом то и дело опускалась на раструб тубы замаскированного капитана.
— Давай, бля! Дава-а-а-й! — хрипел Нестроевич, брызжа слюной на партитуру. — В долю дуй, дефицит ты несчастный! Пороху в жопу добавь!
И загримированный капитан КГБ, окончательно потеряв связь с Третьим отделом, зажмурился и со всей дури дунул в тубу через дисторшн, высекая грязный, утробный, абсолютно гениальный и фальшивый унисон. Инструментальный костяк ансамбля — барабаны, бас-гитара, контрабас и туба — вместе с хором колоратурных сопрано выстроились в финальную, чудовищную четвертьтоновую лестницу. Аккорд-монстр должен был длиться залигованным на восемь тактов, но из-за пьяного рассинхрона, коньячного угара и химического взрыва альфа-пирролидиновалерофенона в жилах музыкантов, одновременного вступления не получилось. Звук расползался, как разорванная плоть.
Паганини окончательно слетел с катушек от математического деспотизма. Тяжело дыша на своей единственной струне, он в сердцах наотмашь ебашит скрипку о голову сначала дирижера, а потом — дефицитного тубиста-чекиста. Андропов рухнул, увлекая за собой тяжелую тубу, которая испустила последний испуганный рык. Паганини, отступая вслепую через сцену, зацепил ногой оголенный сетевой шнур питания. Толстый советский кабель вырвался с мясом. Перегретый КИНАП с его высохшими электролитами, всю дорогу зудевший в малую секунду, мгновенно воспламенился ярким сине-зеленым пламенем. Искры полетели на лакированный сухой гроб контрабаса. Секундой позже огонь охватил сам контрабас и контрабасиста, который, впрочем, продолжал безумно топтать педаль «Анита» прямо в огне.
Прошло четверть века. Стоял душный, пыльный 2006 год.
В тесной хрущевке перед огромным, мерцающим ЭЛТ-монитором сидел девятнадцатилетний звукорежиссер. В комнате монотонно и сухо свистел кулер процессора Pentium IV. На экране светилось окно Cubase SX, запущенного под Windows XP. На столе парня лежала обгоревшая, пахнущая сыростью и старой канифолью картонная коробка с магнитной лентой «Свема» девятнадцатой скорости — тот самый исходник 1990 года, чудом уцелевший при пожаре НПО «Фторопласт». Парень нажал клавишу пробела. В наушниках врубился современный, пулеметный брейкбит Луиса Коула, который он пытался скрестить со старым архивом. Но под тонкой цифровой сеткой вдруг начал нарастать тот самый, утробный, неуничтожимый гул высохших конденсаторов. И сквозь этот гул, застрявший в неустойчивой четверти тона из-за падения напряжения, из небытия прорвался хриплый, лауреатский крик: «Давай, бля! Дава-а-а-й!». Cubase намертво завис. Лампочка на системном блоке замерла, напряжение в сети квартиры мгновенно упало, погружая комнату в зловещий полумрак, а из колонок, вопреки всякой логике, продолжал литься сухой вокальный скратч сопрано: «чаки-чаки-чикичуки...». Закон Авангадро требовал своего финального разрешения.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ПОГОРЕЛЫЙ ТЕАТР
Глава 1. Манифест на обломках
Актовый зал НИИ НПО «Фторопласт» выгорел до основания за рекордные двенадцать минут. Пожарные, приехавшие на трех цистернах, залили дымящиеся остатки лампового КИНАПа и обугленный корпус контрабаса густой, удушливой химической пеной, которая, вступая в реакцию с остатками плавившейся «Форманты», пахла кислым коньячным перегаром. Милиция зафиксировала массовую драку, поджог государственного имущества и полную потерю контроля над самодеятельным коллективом.
Паганини и Серега-формантавик сидели на бетонном парапете за углом ДК, глядя на то, как из разбитых окон второго этажа валит сизый дым. Лицо скрипача было белым от копоти, на лабораторном халате зияли прожженные дыры, а руки мелко дрожали после удара декой по лауреатским головам. Серега бережно сжимал в руках единственное, что удалось спасти из полыхающей аппаратной — тяжелую бобину с магнитной лентой «Свема» девятнадцатой скорости. На ней остался весь этот ад, запечатанный в магнитный слой.
— Всё, — тихо сказал Паганини, сплевывая на землю горькую канифольную пыль. — Отмимикались. Конец «Химикам и мимикам». Нас выпрут из института быстрее, чем Андропов придет в сознание в ведомственной больнице.
— Не выпрут, — Серега хмуро посмотрел на бобину. — Директор НПО сам выделил Нестроевичу эти прекурсоры, чтобы закрыть план по «научно-звуковым исследованиям». Если всплывет, что худрук колол себе альфа-пирролидиновалерофенон прямо в министерском кабинете, полетит вся верхушка главка. Нас просто тихо сотрут из списков. Мы для них больше не существуем.
В ту же ночь, прячась на заброшенной лодочной станции на окраине города, где у Сереги был оборудован тайник, два друга провозгласили рождение нового проекта — электронно-акустического дуэта «Погорелый театр». На куске обгоревшего картона Паганини углем вывел их первый и единственный манифест, ставший культовым лозунгом подполья: «МЫ БОЛЬШЕ НЕ ИМЕЕМ ДЕЛА С НАРКОМАНАМИ».
Однако весь этот пафос «МЫ БОЛЬШЕ НЕ ИМЕЕМ ДЕЛА С НАРКОМАНАМИ», который Паганини и Серега-формантавик вывели углем на лодочной станции, был чистейшим, рафинированным лицемерием. Два друга-лаборанта ничуть не уступали Маэстро Нестроевичу по части деструктивного расширения сознания. Каждую ночь, запершись в сыром эллинге, они аккуратно выкручивали из патрона стоваттную советскую лампочку, засыпали внутрь едкий порошок свежесинтезированного альфа-пирролидиновалерофенона, грели стекло зажигалкой и жадно втягивали едкий химический дым.
Разогнанную до предела центральную нервную систему они догоняли то мутным плодово-ягодным винчиком из стеклянных трехлитровых банок, то остатками профсоюзного коньяка «Десна». Сердца колотились на скорости двести ударов в минуту, зрачки стирали радужку, но когда из камышей доносился шорох, Паганини дико озирался и хрипел: «Слышишь? Это Нестроевич ... А-a-a-a!»
Они начали играть «чисто для себя». Идеально ровный, сухой, трезвый пульс драм-машины «Форманта» и рваные, атональные петли скрипки... Но идиллия «Погорелого театра» продлилась недолго. Стимуляторная паранойя и жадность сделали свое дело: лаборанты банально не поделили последнюю пятку альфы. Дело закончилось дракой прямо на куче гнилых сетей, после которой Паганини забрал свой кофр и навсегда ушел в ночь.
Глава 2. 22,4
Скрипач без дела не остался. На руинах городской самодеятельности как раз собирался новый, еще более монструозный состав. Три живых ударника, уставших от рассинхрона, нашли себе нового, академического дирижера с железной дисциплиной, но коллективу катастрофически не хватало ведущего инструмента, способного резать воздух. Паганини со своей выжившей скрипкой и запредельной скоростью пальцев, разогнанной альфой, встал туда как влитой.
Группу назвали научно и строго — «22,4». Стиль, который они выдавали, окрестили АВОГАДР-РОК. Это был математический, полиритмический прог-рок, где три барабанные установки лупили строго выверенные, равные объемы звуковой массы, а Паганини выдавал микротональные каскады и представлял,что он - Жан-Люк Понти.
Глава 3. Палата №9 и леворукий Джаз-Бас
А в это время в городском сумасшедшем доме — каноничном Желтом доме на окраине — сформировалась своя, альтернативная реальность. Феникса Нестроевича после грандиозного пожара НПО «Фторопласт» поместили в одну палату с окончательно сошедшим с ума капитаном КГБ Андроповым. Коньячно-стимуляторный катализатор и удар скрипкой по затылку полностью стерли у чекиста оперативную память: теперь Андропов не помнил своего звания, не шпионил за прекурсорами, а только монотонно гудел, имитируя дисторшн тубы, и пытался ловить сильную долю на 11/4. Нестроевич же, одетый в казенную пижаму, увлеченно рисовал партитуры прямо на больничных стенах куском штукатурки.
Но главным открытием этой палаты стал третий пациент, которого звали MonoNeon. Он попал сюда по линии Минкульта как абсолютно неизлечимый фанк-авангардист. Главврач, будучи человеком прогрессивных взглядов, в качестве арт-терапии разрешал ему заниматься на инструменте прямо в палате.
MonoNeon обладал уникальной, ломающей все каноны техникой. Будучи абсолютным правшой, он брал стандартный Fender Jazz Bass, но не переставлял струны. Он просто переворачивал гитару вверх ногами, превращая её в леворукую. Самая толстая, басовая струна «Ми» оказывалась у него внизу, а тонкая «Соль» — вверху. Его пальцы двигались вопреки законам анатомии.
Когда MonoNeon врубал свой бас в старый больничный радиоприемник и начинал выдавать сумасшедший, вывернутый наизнанку слэп, Нестроевич замирал с куском штукатурки в руке. Маэстро шмыгал носом, его глаза расширялись, и он кричал Андропову:
— Слушай! Слушай этот переворот! Это же Стереофтор выбивает электроны! Вот он, истинный Авогадр-рок! Андропов, дуй в тубу, бля! Дава-а-а-й!
И сошедший с ума капитан КГБ покорно гудел в такт перевернутому басу, как бы в тубу, пока за окнами Желтого дома медленно угасала советская эра, а на бобине «Свема» девятнадцатой скорости продолжал вращаться этот обгоревший, закопченный, бессмертный андеграунд.
Глава 4. Шефский концерт в актовом зале
В дурдом группу «22,4» пригнал горком по разнарядке Минкульта — для принудительной социализации душевнобольных. На сцене актового зала теснились три ударные установки. В углу у пожарного щита стоял Паганини со скрипкой.
Перед самым выступлением, спрятавшись за дощатым дровяным сараем на заднем дворе больницы, Нестроевич раскурил косяк травы. Ее он выменял у санитара на свой лауреатский значок. Маэстро жадно затянулся и дал косяк Андропову. Бывший капитан КГБ глубоко вдохнул дым. Белки его глаз покраснели.
А Паганини в это же время втихаря за кулисами курил лампочку.
Зал забили до отказа. На деревянных откидных креслах сидели психи, врачи и крепкие санитары в брезентовых фартуках. Нестроевич и Андропов сели в первом ряду.
Дирижер дал отмашку. Три барабанщика одновременно врезали пулеметный брейкбит вразнобой. Паганини ударил смычком по чешским струнам, высекая атональную пилораму на одиннадцать четвертых. Тяжелый Авогадр-рок заполнил пространство.
И вдруг в зале раздался дикий крик. У Андропова случился припадок.
Бывший чекист рухнул с кресла на пол. Его тело свело судорогой. Он забился между рядами, выпятил челюсть и начал неистово симулировать игру на невидимой тубе.
— ХРРР-БРРР-ФУУУ! — орал он, захлебываясь слюной под грохот трех кухонь*. — СТЕРЕО-ФТОР! ВСЕХ ОКИСЛЮ!
Феникс Нестроевич оцепенел, глядя на бьющегося на полу соседа по палате. Глядя на пену у рта Андропова, Маэстро мрачно подумал: «Зря я его накурил...»
В зале начался хаос. Психи повскакали с мест. Санитары рванули к первому ряду.
— Галоперидол! Срочно! — крикнул главврач, пробиваясь сквозь толпу к бьющемуся чекисту.
И, вот, в этот самый момент прямо посреди актового зала, с тяжелым утробным гулом, завис НЛО. Аппарат выглядел солидно, как начищенный таз для варки варенья. Из раската люка, окутанная ядовито-зелеными парами, величаво вышла фосфорическая женщина Алиса Женевьева, в узких кругах более известная по кличке «Артади». Да... Она умела менять валентность фосфора с третьей на пятую одним лишь взмахом своих прекрасных фосфорических ресниц; оним лишь взгладом прекрасных фосфорических очей...
Артади всегда прилетала, когда бас строился именно так — Ми, Фа, Фа-диез, Соль. Это был не просто диссонанс, это был межгалактический звуковой код для вызова. Недолго думая, фосфорическая женщина взяла MonoNeon за шкирку и утащила к себе на борт прямо вместе с его перевернутым фендером. Тарелка хлопнула люком и растаяла в стратосфере.
Глава 5. Орден Сутулова
Прошло еще шестнадцать лет. Наступила эпоха развитого капитализма. В душной хрущевке задыхался от натуги Pentium IV под управлением видавшей виды Windows XP. Местный звукач, матерясь на зависающий Cubase SX, методично оцифровывал старую бобину, записанную на 19-й скорости. Из колонок неслась та самая атональная чертовщина из Желтого дома.
Увидев, что от этой музыки у него в углу начинает самопроизвольно левитировать табуретка, он смотал шнуры, скинул файл на болванку и пошел в спецслужбу. Честно принес запись, в надежде на премию и путевку в санаторий.
В кабинете его встретил хмурый полковник с лицом человека, который видел все, включая развал СССР. Полковник повертел в руках диск, зевнул и вместо чемодана с долларами выдал парню отпечатанную на принтере грамоту и Орден Сутулова.
Награда оказалась монументальной — полуметровый кусок ржавой железной рельсы, который спецслужбист деловито и наглухо привязал звукачу к спине мощными брезентовыми ремнями.
— Носи с гордостью, — сухо отрезал полковник, затягивая ремни на плечах звукача. — И не сутулься, боец!
Парень, согнувшись буквой «Г» под тяжестью, потащился обратно домой, расстроенный неправдавшейся надеждой. Кое-как добравшись до своей конуры, он залез в кресло, кряхтя упер рельсу в стену и снова включил оцифровку злосчастной бобины...
Едва из динамиков Sven вылетел первый полутоновый слэп, как прямо из ниоткуда — сквозь потолок, стену — в комнату эффектно влетел тот самый НЛО. Люк с грохотом откинулся, и на линолеум снова ступила фосфорическая женщина, Алиса Женевьева, а следом за ней — неоновый чувак. Это был он! -- MonoNeon — ни капли не постаревший, зато весело светящийся в темноте фиолетовым глянцем.
Звукач даже пискнуть не успел. Инопланетная делегация легкими движениями рук похитила бедолагу вместе с бобиной прямо через пространственный коридор, попутно заглянув обратно в кабинет к полковнику, чтобы забрать оригинал записи. Полковник как раз пил чай, когда перед его носом снова материализовался этот басовый аккорд.
Через секунду от высокопоставленного чекиста на кожаном кресле осталась лишь аккуратная кучка дымящегося радиоактивного пепла.
Тарелка свистнула, растворилась в воздухе, и больше её уже никто никогда не видел...
-----------------------------------------------------------------------------------------------------------
*Паганини - погремуха; точное имя неизвестно.
*кухня - ударная установка
